Опытъ Областнаго Великорусскаго Словаря, изданный Вторымъ Отдѣленiемъ Императорской Академiи Наукъ 1852 года

Землевѣдѣнiе и языкознанiе, по–видимому, двѣ науки почти несродственныя; но если изучать землю вмѣстѣ съ обитателями ея, то вопросъ этотъ принимаетъ иной видъ, и Русское Географическое Общество, по Этнографическому Отдѣленiю своему, придется съ–родни или въ–свойствѣ со Вторымъ Отдѣленiемъ Академiи Наукъ. На этомъ поприщѣ оба ученыя общества подаютъ другъ другу братскую руку соревнованiя и помощи.

Передъ нами опытъ, и притомъ первый опытъ въ этомъ родѣ; доселѣ печатались кой–гдѣ собранiя областныхъ словъ, но не было издано ни одного словаря. Уже одно это обстоятельство обязываетъ насъ признательностiю къ ученому братству, которое, едва ли не впервые со временъ Ломоносова, признало трудъ этотъ довольно важнымъ и достойнымъ своего вниманiя.

Не станемъ разсуждать о пользѣ областныхъ словарей, или словарей нарѣчiй. Во Францiи, Германiи, Италiи, гдѣ мѣстный народный говоръ нерѣдко до того уклоняется отъ общепринятаго, что почти можетъ быть принятъ за другой языкъ, словари нарѣчiй мало могутъ способствовать изученiю общаго языка; но гдѣ, какъ у насъ, на всемъ пространствѣ огромнаго царства разстилаются безпредѣльныя равнины и господствуетъ одинъ общiй языкъ, а мѣстныя уклоненiя его столь незначительны, что ихъ даже не всякiй замѣчаетъ, тамъ областные словари получаютъ совсѣмъ иное значенiе: областной говоръ свойственъ простому народу, а простонародный языкъ — корень и основанiе образованнаго языка; послѣднiй, со всѣми прикрасами своими, и самая грамматика его, долженъ признать простонародный языкъ роднымъ отцомъ своимъ и въ тоже время живымъ, напояющимъ источникомъ.

Кажется, теперь только настаетъ желанная пора для истиннаго изученiя и развитiя нашего языка. Вмѣстѣ съ насильственнымъ образованiемъ, по иноземнымъ образцамъ, въ былое время началось и искаженiе роднаго языка, который не могъ поспѣть за внезапнымъ приливомъ просвѣщенiя. Онъ и теперь только достигъ межени; ему еще далеко до высокой воды. Но довольно того, что мы начинаемъ убѣждаться въ неудобствѣ пополнять недостающее иноземнымъ, начинаемъ отказываться отъ произвольной ломки, спайки и наварки словъ: эти попытки большею частiю весьма неудачны и основаны собственно на незнанiи народнаго языка, во всемъ его объемѣ; въ словахъ или выраженiяхъ нѣтъ недостатка, — умѣйте только отыскать ихъ, изучить, усвоить и пустить въ ходъ. Въ этой истинѣ мы убѣдились недавно и съ тѣхъ поръ увидѣли свѣтъ. Повсемѣстно замѣтно это направленiе, и отъ него будетъ благо.

Не станемъ говорить о томъ, что у насъ есть собраты, которые пишутъ и печатаютъ газонъ и кадаверъ, ниже о гуманности, субъективности и объективности, а вспомнимъ, напримѣръ, что одному переводному роману дано хитро придуманное заглавiе Путеводителя въ пустынѣ, — заглавiе, надъ которымъ переводчикъ очевидно долго трудился, ломалъ голову, не зная, какъ его передать, тогда–какъ ларчикъ отпирался очень просто и буквальный переводъ этого заглавiя былъ бы степной вожакъ. Беру одинъ примѣръ, чтобы только объяснить мысль мою, тогда–какъ легко было бы насчитать ихъ тысячи. Русскiе даровитые писатели, какъ Д. В. Григоровичъ, который любитъ и знаетъ народный бытъ и беретъ оттуда расказы и картины свои, пестритъ языкъ свой, безъ малѣйшей надобности, а только по образу воспитанiя и привычкѣ, чужими словами, а слогъ — нерусскими оборотами. Въ этомъ всѣ мы виноваты поголовно: такъ наша печь печетъ.

Относительно словосочиненiя, въ смыслѣ произвольнаго составленiя небывалыхъ словъ, также достаточно будетъ сослаться на новѣйшiй словарь нашъ, въ которомъ 114,749 словъ или реченiй, но въ томъ числѣ на каждую букву едва ли не по сотнѣ такихъ, кои придуманы Богъ вѣсть кѣмъ и когда, только для внесенiя въ счетъ, между тѣмъ какъ ихъ нѣтъ вовсе на дѣлѣ и они никѣмъ и никогда не употреблялись.

Мы о сю пору затверживаемъ по всѣмъ грамматикамъ русскимъ, что языкъ нашъ весьма склоненъ къ образованiю составныхъ реченiй и въ этомъ убѣжденiи дозволяемъ себѣ сочиненiе шарокатовъ и шаропеховъ: скажемъ, напротивъ, разъ навсегда, по правдѣ, что онъ вовсе не склоненъ къ тому: это противно духу его; народъ не затрудняется прiискать въ сокровищницѣ своей новое выраженiе, если оно ему понадобится, — но у него на это совсѣмъ иные прiемы: берется одно только слово, ближайшее къ главному понятiю, а затѣмъ, измѣненiемъ окончанiя, приставкою одного или двухъ предлоговъ и переносомъ ударенiя, придается выраженiю этому любой видъ и значенiе.

Всѣ стали убѣждаться въ послѣднее время въ томъ, что при направленiи, которое приняла обработка, или, вѣрнѣе, запущенiе, русскаго языка, ему угрожаетъ гибель: изъ богатаго, звучнаго, сильнаго и самостоятельнаго языка могъ бы сдѣлаться языкъ вялый, тяжелый, набродный. Къ этому упадку и точно близился нашъ письменный языкъ; простонародный не искажался, но въ отчужденныхъ отъ него ушахъ отзывался кабакомъ или, по меньшей мѣрѣ, лукомъ, квасомъ и вареной печенкой. И точно, средины нѣтъ; чѣмъ менѣе языкъ писателя напоминалъ отчизну свою, тѣмъ легче понимали его читатели и читательницы; чѣмъ болѣе онъ отзывался материкомъ, тѣмъ онъ казался грубѣе, пошлѣе и непонятнѣе. Чопорные писатели отряхивали свои пальчики въ цвѣтныхъ перчаткахъ и прибѣгали къ французскому словарю, вмѣсто русскаго; немногiе смѣльчаки бросались въ противоположную крайность, и если попытка ихъ тѣшила на короткое время рѣзкостiю и новизною, то на нее не менѣе того смотрѣли какъ на довольно грубую и даже неприличную шутку.

Но если мы изучимъ свой народный языкъ во всѣхъ его видахъ и въ полномъ богатствѣ, если усвоимъ себѣ духъ его, свыкнемся и обживемся съ нимъ, тогда, можетъ–быть, понятiя наши объ немъ измѣнятся и мы вынуждены будемъ сознаться, что всѣ жалобы наши были поклепомъ невѣжества, для котораго и самый языкъ оставался нѣмымъ.

Мужикъ извѣстной мѣстности говоритъ: «подъ увѣемъ хлѣбъ не растетъ.» Немногимъ изъ читателей слово увѣй знакомо, а замѣнить его мудрено, не только русскимъ, но и чужимъ словомъ: это — все пространство вкругъ лѣса или дерева, которому оно заститъ въ–теченiе дня, отчего трава и хлѣбъ на этомъ пространствѣ хилѣетъ; увѣй — вся мѣстность, на которую падаетъ посмѣнно тѣнь, отъ восхода до заката солнца.

Лошадь запахалась, т. е. надорвалась пашней; у насъ по хлѣбамъ дорогу заѣздили, или поля заѣздили, т.–е., покинувъ дорогу, ѣздили стороной и помяли хлѣбъ; ѣсть хлѣбъ въ окунку; пѣть или читать говоркомъ, т.–е. речитативомъ; набровый, набросистый вмѣсто навислый: все это выраженiя, хотя и областныя, но вполнѣ пригодныя для общаго русскаго языка, и притомъ едва ли замѣнимыя. Примѣры эти я взялъ на–память, какъ они попались подъ перо, и въ–послѣдствiи справился только, нѣтъ ли ихъ въ словарѣ. Если бы я не опасался надоѣсть, то легко было бы набрать ихъ сотни. Не забудемъ, что всѣ выраженiя эти равно способны принять значенiе переносное, и что здѣсь рѣчь идетъ только о словарѣ, а слѣдовательно о словахъ, тогда–какъ и самому русскому складу рѣчи также можно научиться не изъ книгъ нашихъ, а изъ народнаго говора.

Но въ этнографическомъ отношенiи мѣстный словарь получаетъ еще другое значенiе: онъ указываетъ на происхожденiе и сродство поколѣнiй, и потому областное нарѣчiе или говоръ не могутъ быть оставлены безъ вниманiя этнографомъ. Кто не узнаетъ, при первой рѣчи, уральскаго казака по рѣзкой скороговоркѣ его, Донца — по особенной примѣси южно–русскаго говора, Курянина — по мягкому окончанiю третьяго лица: онъ ходить, она гуляить; кто не узнаетъ Воронежца, у котораго нѣтъ средняго рода, а платье, яйцо и сѣдло — она и эта? Вятчанинъ употребляетъ приставки то, та, тѣ, согласно съ родомъ, и говоритъ: корова–та, мужикъ–то, дѣти–тѣ, и вотъ разгадка такъ называемаго послѣдовательнаго члена на языкѣ болгарскомъ — явленiе странное, несвойственное ни одному славянскому нарѣчiю, кромѣ болгарскаго; но это не членъ собственно и взятъ онъ не съ греческаго, а очевидно обычай приставлять мѣстоименiе на языкѣ этомъ обратился въ законъ. Кто не узнаетъ Олончанку по пѣвучей дроби рѣчи ея? А Уралка, которая шепеляетъ, рѣзко отличаясь говоромъ отъ отца и мужа, или Самарки, которыя, наоборотъ, произносятъ ш, ж, вмѣсто с, з, и поютъ въ хороводахъ: Рожанъ мой, рожанъ, виноградъ желеный? А Ржевки, которыя всѣ говорятъ въ носъ, съ растяжкой и съ жосткимъ ударенiемъ на согласныя буквы, напр. женъ–щина? Коломенецъ говоритъ: папенькя, маменькя, кваскю, табачкю; Зубчанинъ, напротивъ–того, пустомела, черва; кто не узнаетъ Сибиряка, между прочимъ, по одному вопросу: чьихъ–вы? вмѣсто: какъ вы прозываетесь; Ярославца и особенно Ростовца — по приставкѣ де, ди и по словцу: родимый; Новгородца, который говоритъ: хлиба ниту, сина ниту, совсимъ бида, или Кологривца, который говоритъ: хлѣбъ, сѣно, но ставитъ и вмѣсто ѣ въ глаголахъ: потить вмѣсто потѣть, глядить вмѣсто глядѣть, и проч.

У насъ есть слова съ двоякимъ ударенiемъ: далеко и далеко, высоко и высоко, ворота и ворота, и по одному ударенiю этому можно догадываться о родинѣ собесѣдника: ударенiе на предпослѣднемъ слогѣ свойственно сѣверному и восточному нарѣчiю, ударенiе на послѣднемъ — южному и западному.

Все это одни отрывочные примѣры, взятые на–память; боюсь надоѣсть ими и перехожу къ заключенiю, что для насъ одного только словаря областныхъ нарѣчiй мало: намъ нужны общiя правила, какъ и чѣмъ одно нарѣчiе отличается отъ другаго, чѣмъ говоръ разнится отъ говора. Въ этомъ дѣлѣ найдемъ мы необходимое подспорье для географiи, этнографiи и исторiи, а также и собственно для изученiя роднаго языка. Въ Саратовской и Оренбургской губернiяхъ, населенныхъ въ нынѣшнемъ вѣкѣ и отчасти въ послѣднее время выходцами двадцати губернiй, довольно легко, по нарѣчiю, узнавать происхожденiе народа; затруднительнѣе это дѣлается, когда старики уже вымерли, а молодое поколѣнiе исподоволь привыкаетъ къ говору мѣстному, особенно же если селенiе сбродное, изъ переселенцевъ разныхъ мѣстъ, и молодежь между собою освоилась и свыклась; но еще труднѣе, хотя и любопытнѣе, становится рѣшенiе этого вопроса, напримѣръ, въ Тверской губернiи, одной изъ самыхъ пестрыхъ и смѣшанныхъ, относительно языка; туда, какъ надо полагать, съ древнихъ временъ переселялись, по случаю разныхъ переворотовъ, едва ли не со всѣхъ концовъ.

Составляя словарь одного языка или нарѣчiя, можно обойтись безъ всякихъ объясненiй; но, соединивъ въ одинъ словарь, сподрядъ, реченiя полсотни мѣстностей, нельзя обойтись безъ довольно обстоятельнаго введенiя. Необходимо это не только для того, чтобы придать пестрому набору словъ смыслъ и толкъ, но уже и для того собственно, чтобы показать произношенiе, различное въ разныхъ мѣстахъ при одномъ и томъ же правописанiи; необходимо и для того, чтобы избѣгнуть множества безполезныхъ повторенiй, отъ одной разности произношенiя; и наконецъ, чтобы указанiемъ, не на одну губернiю, а на цѣлый край, опредѣлитъ нарѣчiе, къ которому слово принадлежитъ. Безъ этого пришлось бы, напримѣръ, размѣстить вдвойнѣ всѣ слова, которыя, по южному говору, произносятся на а, по сѣверному на о; также всѣ слова, в коихъ Новгородецъ ставитъ и вмѣсто ѣ, Рязанецъ я вмѣсто е, Смолянинъ уы вмѣсто о, и проч., и такимъ–образомъ пришлось бы напечатать словарь вдвойнѣ или втройнѣ. Дѣйствительно, всему этому въ разбираемомъ нами словарѣ много примѣровъ; но они, по–видимому, случайны; не было принято на это положительнаго правила и порядка.

Мы находимъ, напримѣръ, въ словарѣ: астраганы, лабазъ, маченецъ, овадъ; почему же нѣтъ остроганы, лобазъ, моченецъ, оводъ, какъ произносятся эти же слова на востокѣ, и какъ нѣкоторыя изъ нихъ должны писаться, потому что остроганы происходитъ отъ острогать, а моченецъ — отъ мочить?

Мы, напротивъ, находимъ: обабокъ, обаполъ, розвалистый, рознедобить, розорва, ссоривать и проч., а не видимъ тѣхъ же словъ по южному (отъ Москвы) произношенiю: абабокъ, абаполъ, развалистый, разорва, ссаривать; и здѣсь очевидно послѣднее правописанiе, отчасти, было бы еще вѣрнѣе; многократное отъ ссорить будетъ ссаривать; а если, по мѣстному произношенiю, всѣ слова, съ предлогомъ раз писать также роз, то будетъ много лишняго труда: тогда, повторяю, придется удвоить объемъ словаря, ради одной буквы о, которая на всемъ сѣверѣ и востокѣ произносится какъ о, а на югѣ и западѣ какъ а; тогда не только надобно помѣстить вдвойнѣ также всѣ слова съ буквою ѣ, для новгородскаго говора, и писать ихъ также черезъ и, не только надо принять въ словарь ряшиться, нявиста и нявистка, которыя и дѣйствительно приняты, но также невиста и нёвѣста, и перепечатать весь словарь до четырехъ разъ, по четыремъ главнымъ нарѣчiямъ, да большую часть его еще раза четыре, по мѣстнымъ говорамъ поднарѣчiй.

Для нѣкоторыхъ словъ и слѣдовали этому правилу; мы находимъ въ словарѣ: Бажатъ, бажатка и божатъ, божатка, каждое порознь, на своемъ мѣстѣ; также разлика и розлика; снаровить и сноровить; снафида и снофида; лѣстовка и листовка; вокно, воко (окно, око); еломокъ и яломокъ; запсатить и запсотить; мочка и моцка; собча и собца; но слова эти попали вдвойнѣ случайно, ихъ вообще немного, прочiя писаны по тому либо другому говору, какъ попадались. Зато немало такихъ словъ, которыя собирателемъ были написаны, по общему правописанiю, чрезъ о, хотя нарѣчiе или говоръ, къ коему они причислены по словарю, и требовалъ буквы а; напримѣръ, Обабокъ (смол.), поскуда (кур., тул.), сорока (тул.); соромно (смол.), солянка (кур.), солотина (моск.), соломатникъ (тамб.) и пр. Такихъ словъ найдется весьма много, и они должны ввести въ грѣхъ всякаго неопытнаго изыскателя, который, видя, что въ словарѣ вообще принято правописанiе по произношенiю, долженъ причислить губернiи: Смоленскую, Курскую, Тульскую, Тамбовскую и Московскую къ числу окающихъ.

Чтобы рѣшить эти довольно затруднительныя недоразумѣнiя, я долженъ предварительно надоскучить читателямъ разсмотрѣнiемъ слѣдующихъ главныхъ вопросовъ:

1) Какiя есть у насъ нарѣчiя и говоры, гдѣ именно и какiя ихъ существенныя примѣты?

2) Какое провописанiе должно быть принято въ словарѣ нарѣчiй, для ясности, однообразiя и удобства?

3) Какой видъ долженъ быть приданъ словарю нарѣчiй, какимъ образомъ его расположить, для болѣе удобнаго употребленiя?

О нарѣчiяхъ великорусскаго языка.

Самый оглавокъ этотъ показываетъ, что здѣсь не будетъ рѣчи о языкѣ малорусскомъ; бѣлорусское же нарѣчiе нѣкоторыми причисляется къ великорусскому языку, другими также отдѣляется. Переходъ къ нему, впрочемъ, постепенный и грамматика почти одна и та же, великорусская.

Всякiй изъ насъ и нехотя замѣтилъ, что въ нѣкоторыхъ губернiяхъ говорятъ па–масковски, свысока, т. е. акаютъ, а въ другихъ, напротивъ, низкiй говоръ, на о, или окаютъ. Говоръ на о долженъ быть весьма древнiй; имена Труварусъ, Ингваръ передѣланы были искони въ Труворъ, Игорь. Это различiе извѣстно всякому; и точно, оно самое существенное, хотя и далеко недостаточно для распредѣленiя нарѣчiй.

Н. И. Надеждинъ отличаетъ напередъ два главныя нарѣчiя: понтiйское и балтiйское, по водораздѣлу, южное и сѣверное, или мало– и бѣлорусское. Первымъ говорятъ несторовскiе: Угличи, Тиверцы, Дулѣбы, Суличи, Сѣверяне, Поляне, Горяне. Второе, въ предѣлахъ бывшаго Литовскаго княжества: Бѣлая и Черная Русь (Ковно, Гродно, Минскъ, Могилевъ, Витебскъ, часть Вильны и Чернигова, Смоленскъ, часть Пскова). Это несторовскiе Древляне, Дряговичи, Полочане, Кривичи, Вятичи, Радимичи. Рѣки Припеть и Сожь (а Десна?) раздѣляютъ эти два колѣна, отъ которыхъ, при слiянiи съ чудскими племенами, далѣе на востокъ, образовался великорусскiй языкъ, раздѣлившiйся на два нарѣчiя, по аканью и оканью.

На о говорятъ: въ древнемъ Новгородѣ, въ удѣлѣ Долгоруковичей, т.–е. въ Суздалѣ, Ростовѣ, Твери, Бѣлозерѣ, Галичѣ сѣв., Вел. Устюгѣ, Костромѣ, Нижнемъ. На а: въ Рязани, а потомъ по Окѣ, составляющей взаимные предѣлы этихъ нарѣчiй, на нижнюю Волгу.

Примѣты этихъ нарѣчiй: Въ говорѣ на о, буква г произносится твердо или густо, какъ латинское g; третье лицо глаголовъ кончаютъ на ъ и никогда не откидываютъ т: онъ ходитъ, любитъ; ч иногда походитъ на ц; ѣ иногда звучитъ как и.

Въ говорѣ на а: буква г произносится какъ придыханiе (латинское h); третье лицо глаголовъ кончаютъ на ь: онъ ходить, любить, даже любеть; а гдѣ ударенiе на е, тамъ иногда т вовсе откидывается: онъ идё, везё, берё; буква ч произносится чисто, но вмѣсто щ иногда шт.

Замѣчанiя эти дѣльны, но не всѣ вѣрны, и противу нѣкоторыхъ положенiй нельзя не сдѣлать кой–какихъ замѣчанiй. Если великорусскiй языкъ произошелъ отъ слiянiя мало– и бѣлорусскаго, и при этомъ говоры на а и о скрестились — первый прошелъ отъ запада черезъ Москву на югъ, второй съ юга на сѣверо–востокъ — то, по–крайности, нѣтъ никакихъ письменныхъ памятниковъ, которые бы дали намъ право предполагать, во время Нестора, присутствiе малоруссовъ въ означенныхъ предѣлахъ. Напротивъ, исторiя этому противорѣчитъ. Раздѣленiе великорусскаго языка только на два нарѣчiя недостаточно. Утверждая, что рязанское нарѣчiе приближается къ малорусскому, а новгородское къ бѣлорусскому, сочинителю слѣдовало развить ближе мысль свою, потому–что принятые имъ же самимъ главные признаки противорѣчатъ этому сходству: бѣлорусское и рязанское нарѣчiе, напротивъ, сходствуютъ между собою, по аканью, а малорусское и новгородское между собой, по оканью. Предполагаемое сочинителемъ стороннее влiянiе на малорусскiй языкъ Кавказа и даже мѣстностей еще болѣе отдаленныхъ не объяснено и остается темнымъ. Сѣверное и восточное нарѣчiя (новгородское и владимiрское) до того спутаны, что одинъ изъ важнѣйшихъ отличительныхъ признаковъ перваго, и вмѣсто ѣ, по видимому, приписанъ обоимъ; напротивъ, ц вмѣсто ч можно слышать и въ говорѣ на а, напримѣръ, въ Нижнеломовскѣ и около Касимова. Въ новгородскомъ нарѣчiи (на о) также иногда откидывается т, въ третьемъ лицѣ глаголовъ, и говорятъ именно: онъ люби, онъ ходи и проч.

И. П. Сахаровъ («Сказанiя», т. I) принимаетъ четыре великорусскiя нарѣчiя: новгородское, московское, суздальское и владимiрское; но въ другомъ мѣстѣ, въ оглавленiи будущаго содержанiя третьяго тома, онъ ставитъ на мѣсто владимiрскаго заволжское, а затѣмъ дѣлитъ: 1) московское — на московское, тульское, рязанское, калужское, тверское и владимiрское; 2) новгородское — на новгородское, архангельское, онежское; 3) суздальское — на суздальское, ярославское, костромское, галицкое, муромское; 4) заволжское — на вологодское, пермское, устюжское, сибирское, офенское.

Я долженъ сознаться передъ И. П. Сахаровымъ, что такого дѣленiя нарѣчiй вовсе не понимаю; не знаю и не вижу, что могъ имѣть въ виду такой знатокъ народности русской, какъ онъ, принимая подобное раздѣленiе. По какимъ признакамъ можно владимiрское и рязанское нарѣчiя соединить въ одно, и притомъ московское? Во всей Россiи нѣтъ двухъ болѣе противоположныхъ нарѣчiй, какъ именно владимiрское и рязанское; если ихъ соединить подъ общими признаками, то дѣло кончено и у насъ нѣтъ никакихъ нарѣчiй. Вообще, во всемъ раздѣленiи этомъ разнородное совокуплено, однородное разнесено врознь. Думаю, что И. П. шелъ по какимъ–нибудь произвольнымъ признакамъ, которыхъ до времени намъ не объясняетъ, хотя М. А. Максимовичъ и вызывалъ его на это и всѣ любители народности приняли бы съ признательностiю объясненiе такой загадки. А можно ли офенскiй языкъ ставить на ряду съ другими, въ видѣ поднарѣчiя? Да это языкъ искусственный, вымышленный исподволь для плутовскихъ совѣщанiй торгашей, а не нарѣчiе; тогда надо также признать за нарѣчiя языки: бывшихъ волжскихъ разбойниковъ, конскихъ барышниковъ, конокрадовъ и коноваловъ, петербургскихъ и московскихъ мазуриковъ (воровъ), наконецъ и кяхтинскiй торговый языкъ, и говоръ школьниковъ по херамъ, и проч.

М. А. Максимовичъ («Начатки Русск. Филол.» 1848), устраняетъ языкъ южно–русскiй, дѣлитъ сѣверный на велико– и бѣлорусское нарѣчiя, а великорусское (или сѣверно–русское) основательно на четыре нарѣчiя: въ сѣверо–восточной части, гдѣ окаютъ, 1) верхне–русское, или новгородское, 2) нижне–русское, или суздальское; въ южной, гдѣ акаютъ, 3) средне–русское, или рязанское, и 4) московское, сдѣлавшееся общимъ, или образцовымъ.

Почти все, что М. А. Максимовичъ говоритъ объ распредѣленiи нарѣчiй, вѣрно; онъ владѣетъ завидною способностiю схватывать по немногимъ даннымъ отличительные признаки нарѣчiй и подводить ихъ подъ грамматическiя правила; у меня есть замѣтки и образцы нарѣчiй почти всѣхъ уѣздовъ, не только каждой губернiи, — я рѣдко затрудняюсь узнать, по говору, родину крестьянина, не только по четыремъ главнымъ нарѣчiямъ, но и нѣсколько ближе или точнѣе, а между тѣмъ, какъ читатели, къ сожалѣнiю, увидятъ изъ настоящей статьи, не съумѣю привести примѣтъ этихъ подъ общiя грамматическiя правила:

  1. Въ верхне–русскомъ — говоритъ М. А. — господствуетъ новгородское, окающее и принимающее ѣ за тонкое и (какъ въ малорусскомъ) и опускающее въ третьемъ лицѣ глаголовъ окончанiе на т; напримѣръ: онъ возьме, ходи, люби (вопреки Надеждину).
  2. Нижне–русское, или суздальское, окаетъ, не ставитъ и вмѣсто ѣ, не обращаетъ окончанiя родит. падежда аго, его въ аво, ево (?)
  3. Средне–русское нарѣчiе — продолжаетъ М. А. — обращаетъ о безъ ударенiя въ дебелое а; букву г въ латинское h, какъ и въ бѣло– и малорусскомъ; в остается мягкимъ, не произносится какъ ф; въ глаг. 3 л. вмѣсто тъ ставитъ ть; вмѣсто прибавочной части ся, употребляетъ си; вмѣсто о, въ глаголахъ, ы (мыю, крыю); но не дзѣкаетъ, чѣмъ отличается отъ нарѣчiя Бѣлорусовъ.
  4. Московское нарѣчiе обращаетъ о безъ ударенiя въ легкое а.

Здѣсь должно сдѣлать слѣдующiя замѣчанiя: 1) Въ новгородскомъ нарѣчiи опущенiе тъ въ 3 л. глаголовъ не только не есть общее правило, но довольно рѣдкое, хотя и весьма замѣчательное исключенiе. 2) Въ суздальскомъ нарѣчiи вообще въ окончанiи прилагательныхъ буква г произносится какъ в; г, какъ пишется, произносятъ, напротивъ, также въ видѣ изъятiя, въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ сѣвернаго, новгородскаго говора — о чемъ будетъ говориться ниже — но признакъ этотъ, относимый М. А. Максимовичемъ къ суздальскому нарѣчiю, принадлежитъ собственно южному, рязанскому.

Противъ самаго распредѣленiя этого можно только замѣтить, что здѣсь недостаетъ нарѣчiй: смоленскаго, сибирскаго, новороссiйскаго, донскаго; что названiя верхне–, средне– и нижнерусское сбивчивы и не совсѣмъ удобны. Впрочемъ, сибирское поименовано въ поднарѣчiяхъ, и, можетъ–быть, это правильнѣе.

Обращаюсь къ изложенiю своего взгляда на великорусскiя нарѣчiя, который, впрочемъ, только дополняетъ болѣе или менѣе положенiя Н. И. Надеждина и М. А. Максимовича.

Огромность пространства, на которомъ говорятъ русскимъ языкомъ, однообразiе его и постепенность оттѣнковъ въ нарѣчiяхъ къ предѣламъ Царства, заставили–было меня нѣкогда подозрѣвать въ дѣлѣ этомъ какой–либо общiй законъ: въ восточныхъ языкахъ господствуютъ гортанные звуки, гласныя а, о, у не такъ рѣзко одна отъ другой отличаются и нерѣдко обращаются въ полугласныя; въ западныхъ находимъ полнозвучiе гласныхъ, есть придыханiе (h), есть иногда и носовые звуки, жосткость согласныхъ смягчается; на сѣверѣ много жосткихъ и сиплыхъ согласныхъ буквъ, много растянутыхъ двугласныхъ (гласныхъ сложныхъ). Къ этому, казалось мнѣ, можно примѣнить и говоръ разныхъ концовъ Россiи; но это была мечта. Въ этомъ отношенiи можно только развѣ допустить, что пензенское и вятское уо вмѣсто о должно быть чудскаго происхожденiя; что тутъ и тамъ осталось въ оборотѣ нѣсколько словъ, принадлежащихъ языку обрусѣвшаго племени; что по западной границѣ нашей сосѣднiе языки остались не вовсе безъ влiянiя на русскiй; всѣ остальные оттѣнки выработались, отъ неизвѣстныхъ причинъ, дома; вѣроятно, это въ связи съ обрусѣнiемъ разныхъ чудскихъ племенъ, составлявшихъ самую значительную часть населенiя Россiи; но оговоримся и тутъ: вслушиваясь въ языки этихъ народовъ, напримѣръ въ корельскiй, мордовскiй, чувашскiй и проч., и прислушиваясь къ искаженному русскому говору тѣхъ изъ нихъ, которые еще не обрусѣли, не находишь почти никакой связи между этимъ обстоятельствомъ и мѣстнымъ русскимъ нарѣчiемъ. Такъ, напримѣръ, у Чувашъ нѣтъ мягкихъ б, г, д, ж, з ц, а вмѣсто изъ п, х, т, ш, с, ч; вмѣсто ѳ и ф — хв–, х; но хотны, топры, шивой, сола, чаръ, Хведоръ, Хилипъ (годный, добрый, живой, зола, царь, Ѳедоръ, Филипъ) говорятъ только плохо знающiе по–русски; обрусѣвшiе отстаютъ вовсе отъ этого произношенiя, вполнѣ принимая мѣстный говоръ. Поблизости Татаръ, Калмыковъ, Болгаръ, Грековъ, Армянъ и другихъ инородцевъ, даже около нѣмецкихъ переселенцевъ, русскiе переняли отъ нихъ нѣсколько словъ или оборотовъ; но это влiянiе довольно ничтожно. Залѣсскiй край, на востокъ отъ Москвы, безспорно весь населенъ былъ разною Чудью; Владимiръ–Залѣсскiй, равно Переяславъ, Стародубъ на Клязмѣ, Галичъ, Звенигородъ, — всѣ названiя эти перенесены съ юга, при основанiи на занятыхъ мѣстахъ новыхъ городовъ; это могло бы послужить поводомъ для приписанiя восточнаго нарѣчiя влiянiю Чуди; но самое близкое къ нему, по говору, сѣверное, и также окающее, жило искони, а на югъ отъ Москвы акающiя нарѣчiя также образовались при обрусѣнiи чудскихъ же племенъ. На чемъ основано это столь существенное различiе?

Въ мѣстахъ, гдѣ половина мужскаго населенiя постоянно бываетъ въ заработкахъ на чужбинѣ, народный говоръ постепенно сглаживается и поддерживается почти только бабами. Нѣкоторыя измѣненiя въ говорѣ вводятся и обыкомъ или модой: напримѣръ, шепелянье Уралокъ, шиканье Самарокъ, вычурное произношенiе Ржевокъ. Само собой, что переселенiя надолго, если не навсегда, покидаютъ сильные слѣды сторонняго нарѣчiя въ мѣстностяхъ, напримѣръ, гдѣ цокаютъ или чвакаютъ, нерѣдко находимъ въ одномъ и томъ же селенiи людей безъ этой особенности въ говорѣ, иногда нельзя доискаться причины такой странности, — ихъ называютъ старожилами; но будьте увѣрены, что въ такой семьѣ говоръ этотъ ведется и держится женскимъ колѣномъ, по которому она въ–свойствѣ съ чужбиной.

Образованность и просвѣщенiе сглаживаютъ постепенно различiе нарѣчiй, проходя повсюду съ уровнемъ своимъ, языкомъ письменнымъ; но это подаетъ много повода къ недоразумѣнiямъ и невольнымъ злоупотребленiямъ: вотъ происхожденiе нарѣчiя галантерейнаго, говора сидѣльцевъ.

Построенiе городовъ, гдѣ сосредоточивается дѣятельность народа, то около наброднаго и отчасти грамотнаго населенiя среднихъ сословiй, то около людей, вскормленныхъ острiемъ пера, повитыхъ въ гербовомъ листѣ, измѣняетъ нѣсколько и выравниваетъ мѣстный говоръ, образуя въ тоже время особое нарѣчiе, извѣстное подъ названiемъ приказнаго.

По всему этому очевидно, что мы здѣсь будемъ говорить почти только о языкѣ или нарѣчiяхъ простаго народа, который, по косности своей, всегда удерживаетъ болѣе кореннаго и самобытнаго, а по невѣжеству въ дѣлѣ ученаго языковѣдѣнiя не умничаетъ, не искажаетъ языка, какъ мы, у которыхъ въ этомъ отношенiи умъ за разумъ зашелъ. Отъ этого составляемыя народомъ безсознательно реченiя мѣтки, вѣрны и правильны; составляемыя нами, напротивъ, вялы, пошлы и ошибочны.

Трудно рѣшить положительно, что называется языкомъ, что нарѣчiемъ, а что говоромъ. Нарѣчiемъ называютъ обыкновенно языкъ не довольно самостоятельный и притомъ столь близкiй къ другому, что, не нуждаясь ни въ своей особенной грамматикѣ, ни въ словарѣ, можетъ быть хорошо понимаемъ тѣмъ, кто знаетъ первый. Называютъ также нарѣчiемъ — болѣе въ политическомъ смыслѣ — областной или мѣстный говоръ небольшой страны; или языкъ мѣстный, искаженный, какъ полагаютъ, отшатнувшiйся отъ кореннаго языка. Вообще языкъ, которымъ говоритъ большинство, а тѣмъ болѣе сословiе образованное, языкъ письменный, принимается за образцовый, а всѣ уклоненiя его за нарѣчiя. Спорить противу общаго закона господства просвѣщенiя нельзя; но господство того либо другаго нарѣчiя надъ прочими — дѣло случайное, и всѣ они равно искажены и равно правильны. Возьми у насъ въ былое время Новгородъ, Псковъ или Суздаль перевѣсъ надъ Москвою, и нынѣшнiй московскiй языкъ слылъ бы мѣстнымъ нарѣчiемъ. Поэтому не было бы повода почитать московское нарѣчiе болѣе чистымъ и правильнымъ, чѣмъ мало– или бѣлорусское, если бы это нарѣчiе не обратилось въ языкъ правительства, письменности и просвѣщенiя.

За самостоятельный, по развитiю и обращенiю, языкъ должно признать тотъ, у котораго есть своя грамота и письменность; за нарѣчiе — незначительное уклоненiе отъ него, безъ своей грамоты и письменности; говоръ — еще менѣе значительное уклоненiе, относящееся болѣе къ особенностямъ произношенiя и напѣву, по пословицѣ: что городъ, то норовъ, что деревня, то обычай; что дворъ, то говоръ.

Выраженiя: молвь и рѣчь могутъ служить для обозначенiя поднарѣчiй: молвь отвѣчаетъ болѣе подчиненному понятiю нарѣчiя, а рѣчь ближе относится къ говору.

Человѣкъ не можетъ писать одинаково хорошо или ровно на двухъ языкахъ: на это конечной и ограниченной природы его недостанетъ. Нѣтъ мысли, нѣтъ думы, нѣтъ понятiя безъ словъ; плотская природа наша не даетъ духовному началу въ насъ никакой власти безъ словесной рѣчи. А на какомъ языкѣ я мышлю, на томъ только я и могу писать; иначе это будетъ не подлинникъ, а переводъ. Вотъ почему всѣ мы дурно пишемъ по–русски: способности наши смолоду угнетены изученiемъ иностранныхъ языковъ; насъ заставляютъ говорить на нихъ отъ колыбели; въ–послѣдствiи мы читаемъ болѣе книгъ иностранныхъ — за что, конечно, пенять нельзя — но такимъ–образомъ, отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, мы незамѣтно пригнетаемъ умственныя способности свои и дѣлаемся тупѣе, не будучи въ силахъ ни ясно выразиться, ни ясно мыслить.

_____

Обращаюсь къ распредѣленiю нарѣчiй.

На распутiи промежь Ростова, Новгорода, Твери, Владимiра, Суздаля, Рязани, Курска, Смоленска и другихъ городовъ, на рѣчкѣ, носившей чудское названiе «мягкой воды», основалась Москва, на два–девяносто верстъ отъ ближайшихъ къ ней древнихъ столицъ, и она же соединила ихъ подъ свою державу. На этомъ общемъ распутiи столкнулись нарѣчiя, или говоры четырехъ странъ, и тутъ образовался свой говоръ, принятый нынѣ какъ образцовый, хотя даже и Москвичи не остались безъ присловья: Съ Масквы, съ пасада, съ авашнова ряда.

1. Московское нарѣчiе

Итакъ, первымъ нарѣчiемъ великорусскимъ будетъ у насъ московское, самое малое по занимаемой имъ мѣстности, самое обширное по распространенiю своему на всю Русь. Московскимъ нарѣчiемъ говоритъ самая небольшая часть народа, почти только въ стѣнахъ Москвы; но это языкъ письменный и правительственный и языкъ высшаго, а отчасти и средняго сословiя, языкъ всѣхъ образованныхъ русскихъ, московскаго дворянства и купечества. И въ этомъ нарѣчiи слышатся иногда неправильности, въ родѣ: онъ былъ ушедши, мы были прiѣхавши; но такъ–какъ обороты эти не могли зайти туда съ языковъ иноземныхъ, развѣ съ татарскаго, на которомъ есть нѣчто похожее, то, можетъ–быть, и слѣдовало бы исправить не московское нарѣчiе по грамматикѣ Н. И. Греча, а наоборотъ, Греча грамматику по московскому говору. Не шутя, грамматическая неправильность эта въ общемъ ходу по всей Россiи; почему же не признать ее правильною?

Если подняться на золотыя маковки Бѣлокаменной, то можно окинуть глазомъ пространство во всѣ четыре стороны, гдѣ уже говорятъ иначе, и едва ли не во всѣ четыре стороны иначе. Видно, тутъ, на распутiи, столкнулись всѣ нарѣчiя и говоры наши и изъ нихъ выработалось новое, которое, по закону господства духа надъ плотiю, усвоило себѣ никѣмъ не оспариваемое первенство.

Въ Москвѣ говорятъ свысока, высокою рѣчью, то–есть любятъ гласный звукъ а и замѣняютъ имъ звукъ о, коли на немъ нѣтъ ударенiя. Говорятъ: харашо, гаварить, талкавать, но это аканье бываетъ умѣренное, иногда а слышится почти только полугласное; оно составляетъ средину между двумя говорами, которые рѣзко и до приторности придерживаются двумъ крайностямъ, рѣчи на а и на о. Только немногiя Московки разстанавливаютъ слоги, въ плавной и важной пѣвучей рѣчи, и произносятъ московское а протяжнѣе и полновѣснѣе; большею же частiю письменный знакъ о, безъ ударенiя, сымается на нѣтъ подъ звукъ а. Прошу простить мнѣ это плотницое выраженiе. Чадо, чудо слышится и въ самой Москвѣ почти какъ чядо, чюдо; прочiе звуки чисты и отчетисты; буква г произносится не очень круто, и въ нѣкоторыхъ словахъ съ легкимъ придыханiемъ; есть разница въ произношенiи словъ: гробъ или голубь и богатый, Господи (grob, hospodi). По этому поводу въ одной лѣтописи говорится, что появишася нѣцыи философы, наченшiе пѣти Осподи вмѣсто Господи; эти философы очевидно были пѣвчiе съ юга. Далѣе, окончанiя аго, ого, яго, его измѣняются въ аво, ева; вообще въ бесѣдѣ примѣшиваютъ менѣе иноземныхъ словъ, чѣмъ въ другой столицѣ нашей, охотно и безъ натяжки употребляютъ коренныя русскiя слова и нерѣдко даютъ рѣчи хорошiй русскiй оборотъ.

Въ Московской губернiи говорятъ различно: въ Клинѣ — по–новгородски, въ Можайскѣ — почти по–смоленски — хвилинъ, целавѣкъ, уфостье, въ Коломнѣ — по–рязански, въ Богородскѣ — по–суздальски. Во многихъ мѣстахъ Московскаго уѣзда можно слышать: ндравъ, лицовъ, огнёвъ; также ручникъ и вечерница, вмѣсто утиральника и посидѣлокъ.

Отъ Москвы на сѣверъ господствуетъ нарѣчiе новгородское; на югъ — рязанское; на востокъ — владимiрское; на западъ — смоленское. Объяснимъ это ближе, принявъ тотъ порядокъ для нарѣчiй этихъ, который удобнѣе.

2) Отъ Москвы на востокъ, въ самомъ близкомъ разстоянiи, замѣтна уже наклонность произносить звукъ о всюду, гдѣ онъ есть на письмѣ; около Владимiра оканье достигаетъ уже высшей степени; тамъ, для полногласiя, вставляютъ о во многiя слова: Володимiръ, волога (влага), болого (благо) и прочее; сверхъ того, даже самое а, безъ ударенiя, нерѣдко обращается въ о: стоканъ, холать, озямъ, тороканъ, Огрофена, Просковья, Ондрей. Этотъ говоръ идетъ далѣе на востокъ чрезъ всю Россiю, не исключая Сибири, хотя въ разныхъ мѣстностяхъ подверженъ частнымъ измѣненiямъ, но вообще нигдѣ, кромѣ развѣ Костромы, не достигаетъ такой крайности, какъ во Владимiрѣ.

3) Отъ Москвы на западъ высокiй говоръ, или аканье, постепенно усиливается и, принимая еще нѣсколько другихъ особенностей, переходитъ въ нарѣчiе бѣлорусское, которое вовсе не терпитъ звука о, замѣняя его, безъ ударенiя, звукомъ а, съ ударенiемъ же — звукомъ у или уы. Буква а съ ударенiемъ почти сдваивается: хаадзиць (ходить), г(h)аарушка (горка); столъ произносится сталъ, стулъ или стау; волкъ — ваукъ, вуыкъ, и проч.

4) Отъ Москвы на сѣверъ языкъ принимаетъ говоръ новгородскiй, который очень близокъ ко владимiрскому, и хотя въ различныхъ мѣстностяхъ выказываетъ свои особенности, не менѣе того едва ли представляетъ общiй всему краю отличительный признакъ. Вѣрнѣйшая примѣта, коли слышится и вмѣсто ѣ, какъ на Украйнѣ: хлибъ, сино, бида; но это встрѣчаемъ не вездѣ. Что въ промежуточной Твери господствуетъ смѣшенiе нарѣчiй, объ этомъ было уже упомянуто выше

ТОП новости

Вход

Меню пользователя